Скорая фотографическая помощь
Корреспондент Русфонда Надежда Храмова о принципах работы
– Надя, вы часто говорите, что работа в Русфонде для вас работа мечты. Что это значит?
– Всегда хотела приносить пользу людям, мечтала стать врачом, училась в медицинском, волонтерила в детской больнице. Медиком не стала, о чем жалею, но всерьез увлеклась фотографией. Так вышло, что увлечение превратилось в профессию.
– Вы порой единственный сотрудник Русфонда, с которым семья знакомится в реальности, а не по телефону или электронной почте. Полагаю, что только фотосъемкой визит к ребенку не исчерпывается...
– Дети, к которым я приезжаю, проходят непростое лечение – это затрагивает всю семью. Если говорить о взрослых, о мамах и папах, – это всегда очень разные люди. Кто-то решительно действует, когда заболевает ребенок: ищет врача, находит Русфонд, общается уверенно, нацелен на результат. А есть люди в полной прострации: непонятно, за счет чего они держатся. Сильно волнуются, боятся предстоящей поездки в Москву, например, не знают, как вести себя в аэропорту, метро, боятся эскалаторов, широких улиц, многолюдья. Поэтому рассказываю, где и кто им сможет помочь, что в метро есть специальная служба сопровождения для людей с инвалидностью, что не надо бояться просить о помощи работников транспорта.
Некоторые родители очень переживают: кто-то опасается огласки, негативной реакции окружающих. Если делятся своими волнениями, стараюсь их успокоить, внушить мысль, что страх огласки в их ситуации не самое важное прямо сейчас.
– Наверняка наладить контакт не всегда просто?
– Конечно, не всегда. Однажды снимала папу с сыном, который проходил лечение от онкологического заболевания. Папа лежал с мальчиком в больнице, и нам с ним никак не удавалось найти общий язык. Отец не мог поверить в искренность моих намерений, вообще в то, что есть благотворительный фонд, который ничего взамен не просит, а, наоборот, помогает. Еще ему было тяжело принимать заболевание сына, да и общение с мальчиком тоже шло у него не вполне гладко.
Мы с этим папой несколько раз записывали дубли для видео, я все время объясняла, что должно быть в кадре. И этот мужчина внезапно разрыдался. Честно говоря, я опешила. Слезы матери привычнее. А тут суровый мужик, которому трудно говорить в принципе, который привык действовать и сейчас не знает, что делать, плачет навзрыд. Когда успокоился, ему стало чуть проще говорить, видео мы все-таки записали.
Всегда действую по наитию – у меня нет готовой инструкции, потому что каждая семья, каждый случай требует своего подхода. С маленькими детьми работать достаточно легко, а с подростками нужно больше времени и сил.
– В среднем сколько длится съемка? Несколько часов? День?
– Тоже зависит от обстоятельств. Однажды надо было снять мальчика, которому требовалась операция на сердце. Жил он с братьями и родителями в алтайской деревне. Чтобы добраться до него, нужно было лететь на самолете, ехать на поезде, а потом на автобусе, который ходит раз в неделю. И встречал меня глава семьи на телеге с лошадью. А дело было зимой, в тридцатиградусный мороз. Дома у этой семьи я провела несколько дней, пока папа не отвез меня так же, лошадью, закутав в тулуп, обратно к автобусу. Там был настоящий деревенский дом, подсобное хозяйство – куры, свиньи, лошади. Радостные дети, которые получали от зимы все возможные удовольствия. Все ко мне привыкли за то время, что я с ними провела, – и к концу третьего дня никто уже не напрягался при виде фотокамеры, съемка стала частью жизни. Вышло очень здорово.
Радуюсь, когда фотоистория получается с характером, когда удается снимать героя не в панельной квартире – такой же, как в Москве или Петербурге, где у всех все одинаковое, только лица меняются. Необычная атмосфера места съемки дает дополнительное измерение всей истории.
– Вы как-то готовитесь к встрече с героями?
– Да, перед командировкой всегда сначала изучаю информацию о будущем герое, о его семье. Несколько дней живу, представляя себе ребенка, его родителей, куда поеду, что увижу. Это своего рода настройка оптики, настройка чувств на встречу с героем. Ты настраиваешься на человека, которого еще не знаешь, но уже будто чувствуешь его.
Когда приезжаю, многое, конечно, оказывается по-другому. Но ты уже настолько открыт, что общение начинается легко, словно знакомство состоялось уже давно, люди быстро идут на контакт.
– Сколько детей вы сняли за десять лет работы в Русфонде?
– В январе этого года, когда я поняла, что работаю в Русфонде уже десять лет, примерно прикинула – около 500. Правда, некоторых детей фотографировала по несколько раз. Удивительное ощущение: вот ты снимаешь кроху, а через три-четыре года он уже совсем другой, а еще через пять – совсем взрослый человек. Когда еду снимать ребенка во второй и в третий раз, даже дойти до дома могу без сверки с адресом – маршруты запоминаются.
– Надя, знаю, что помимо Русфонда у вас есть еще одна работа – как же вам удается совмещать?
– Так получилось, что обе работы появились, можно сказать, одновременно. В выходные я езжу на съемки для Русфонда. Иногда это кого-то удивляет, но я не умею лежать на диване. Мне нравится активный отдых: работа в Русфонде дает мне такую возможность. Иногда даже совмещаю обе работы, если командировка куда-то за Урал – на Дальний Восток, на Сахалин.
Легко перечислю, в каком регионе России еще ни разу не была по поручению Русфонда: на Чукотке и в Еврейской автономной области. В остальных, кажется, бывала. Это трудно назвать путешествием, хотя когда собираюсь куда-то, всегда в предвкушении, в «картографическом экстазе»: ах, я лечу на Сахалин! При этом хорошо знаю, что увижу на Сахалине те же серые панельки, что в Рязани. Моя задача – сделать работу, а не любоваться местностью, хотя иногда от гостиницы до точки съемки удается что-то красивое увидеть. Зато такие поездки дают понимание, как живут люди в глубинке, и видно, как меняется страна со временем.
– Что поменялось, по вашим наблюдениям?
– Радуюсь, что у детей стало больше возможностей учиться, проходя лечение. Даже если кто-то из-за своего состояния не может ходить в школу, школа сама приходит к ребенку.
Благоустройство развивается – например, за десять лет сильно изменились детские площадки. Раньше почти везде были старые, еще советские: деревянные домики и ржавые качели. Сейчас много современных площадок, ярких, интересных. Но детей на них вижу все меньше. Иногда приезжаю и спрашиваю у родителей: «Чем ваш ребенок любит заниматься?» – «Мультики в телефоне смотреть». Тогда откладываем телефон и вспоминаем, какие еще есть игры: мяч, куклы, машинки, рисование, танцы.
– А вы помните свою первую командировку для Русфонда?
– В январе 2016-го летала в Новокузнецк. Это получилось, можно сказать, случайно. Я была на мастер-классе у Юрия Козырева, военного фотокорреспондента. Он с каким-то своим знакомым смотрел мои работы и вдруг позвал: «Готова завтра лететь в командировку?» Не задумываясь ответила: «Конечно». И на следующий день полетела.
Ребенка помню, ему тогда исполнился годик. Тяжелое генетическое заболевание, ему нужно было лекарство. По сути, поездка к нему стала моим боевым крещением. И в профессиональном плане, и в смысле полного погружения в реальную жизнь за МКАД. До этого я ездила по России, но в составе туристических групп, по подготовленным маршрутам.
Никогда не забуду, как стояла на совершенно безлюдной остановке у аэропорта в минус 40 и не понимала, как мне добраться до города. Вызвала такси по телефону – тогда приложениями широко не пользовались еще, – а оно не едет и не едет. Звоню таксисту: «Да, вызов взял, но к вам не поехал. У нас обычно такси вызывают, а потом отказываются». Такая нетуристическая сторона родной страны мне открылась. Но ничего, я быстро разобралась.
– Надя, что помогает вам справляться с эмоциональной нагрузкой?
– Спорт очень помогает переключаться, восстанавливаться, не застревать в непростых чувствах. В прошлом я профессионально занималась легкой атлетикой. После травмы ушла из спорта, занялась альпинизмом. Сейчас тренирую небольшой коллектив разновозрастных людей, которые хотят укрепить свой организм. И это тоже очень помогает – учить людей, общаться с ними. Приходишь разбитая после командировки, эмоционально опустошенная. Кажется, энергия на нуле. Но только начинаешь общаться – и заряжаешься. Такая самовоспроизводящаяся батарейка: ты заряжаешь других и сам от этого заряжаешься.
– Что для вас важнее в съемках для Русфонда – процесс или результат?
– С одной стороны, цель дает стимул идти. Она держит на плаву, если путь непростой. Но путь, который ты не любишь, может отвратить от цели, поэтому процесс тоже надо любить.
В командировках для Русфонда для меня важнее процесс. Мне ясна цель: благодаря в том числе моим усилиям ребенок получит необходимую помощь. Но я часто не вижу результата, который может быть и растянут во времени, если лечение предстоит долгое. Моя задача – сделать все возможное, чтобы добиться результата в текущем моменте. Поэтому ты просто полностью вкладываешься – сердцем, душой – в процесс, чтобы решить свою маленькую задачу максимально хорошо.
– Как вам удается сохранять эмоциональную открытость и не выгорать?
– Помню детей, которые во время съемки находились в тяжелейшем состоянии. Однажды снимала в реанимации, и мне хотелось рыдать – видела, как мальчику плохо, весь его вид об этом кричал. Но я старалась не показывать слабости, не опускала руки. Моя задача – фотографировать. Я сделала все, чтобы собраться самой и передать на фото желание родителей вылечить ребенка.
Я немного отстраняюсь – и это не значит, что закрываю свое сердце. В любой момент я могу воскресить в себе чувство, которое родилось к ребенку. Но не во время съемки, когда нужно сделать дело. Иначе работать было бы гораздо сложнее.
Спасибо медицинскому образованию, главная латинская пословица, которую я помню всегда, – «Noli nocere», «Не навреди». Ни герою, ни его родителям, ни себе. Не навреди, даже если ты просто фотографируешь.
Фото из личного архива Надежды Храмовой
