Всё против рака
Крупнейший частный онкоцентр займется генной инженерией
Процедурный кабинет для протонной терапии в МИБС
Не только протоны
Радмир живет в Сочи. Но с его опухолью в мозгу боролись буквально всей страной. Химию делали в Краснодаре, там же провели первую операцию по удалению опухоли. В один прием не получилось: еще одну операцию сделали в Москве. А теперь мальчик приехал с мамой Кристиной в Петербург на протонную терапию. Дело в том, что, если опухоль находится возле жизненно важных органов, особенно в голове, врачи не могут удалить ее «с запасом». На границе между удаленной опухолью и здоровыми тканями могут остаться раковые клетки – против них-то и направлена протонная терапия. Радмир чувствует себя отлично и доволен жизнью
Русфонд и МИБС – давние партнеры. Наше сотрудничество началось еще в 2015-м. За прошедшие годы институт помог 188 детям Русфонда на общую сумму почти 486 млн руб. Лечебные и диагностические центры МИБС есть во многих городах, но главным остается комплекс на Глухарской улице в Петербурге. Столпнер называет его музеем будущего. Именно здесь внедряются новые технологии, сюда Русфонд отправляет на лечение детей. Я был здесь в 2018-м, когда только начиналась протонная терапия – метод уничтожения опухолей с помощью бомбардировки протонами.
Это очень важный и действенный метод. Дело в том, что рентгеновские и гамма-лучи, которое чаще всего используются при лучевой терапии, ведут себя не очень удобно для лечения. Они начинают отдавать энергию и повреждать окружающие клетки сразу при попадании в тело. И продолжают свою разрушительную работу на всем пути к опухоли. Протоны работают иначе. Они проникают на определенную глубину, которую можно регулировать, и свою энергию отдают там. Убивают раковые клетки, практически не повреждая по пути здоровые. Это невероятно важно именно для маленьких пациентов.
В 2018-м мне казалось, что на окраине Питера, прямо посреди леса построили чудо, которое спасет всех от рака. Зачем что-то еще? Но на втором этаже протонного корпуса была странная дверь, ведущая в никуда, в пропасть. Это дверь в будущее, сказал мне тогда Столпнер, со временем за ней кое-что появится.
Теперь через эту уже не загадочную дверь попадаешь в новый 12-этажный корпус, тоже целиком посвященный онкологии. А чуть в стороне – самое новое здание: здесь будет лаборатория по производству лекарств с помощью генной инженерии.
Правила игры
Кабинет, из которого идет управление протонной терапией. Справа – оператор. Слева – создатель МИБС Аркадий Столпнер
– Мы не распределяем дивиденды между акционерами, не составляем подробных планов использования прибыли, все средства бросаем в развитие, – объясняет Столпнер. – Часто при этом просто доверяемся моему инстинкту, чутью, основанному на большом опыте и знании технологических новинок. Направляем деньги туда, где, на наш взгляд, они сейчас нужнее всего.
– Ну на себя ведь тоже тратите? Сколько?
– Езжу в отпуск на пару недель. Трачу на образование детей. Личные потребности у меня достаточно ограниченные.
– Что у вас есть? Яхта, самолет?
– Есть дом, который был построен 25 лет назад. Машина у меня всегда Land Cruiser, нынешнему – 13 лет. Есть байдарка за $4 тыс. Самолета нет.
Столпнер – бывший спортсмен-байдарочник. В 1970-х, в студенческие годы, его главным доходом была зарплата мастера спорта международного класса, члена сборной страны. Сейчас, в 68, спорт – обязательная часть жизни хотя бы потому, что дает энергию для всего остального. Принцип развития компании он формулирует по-спортивному:
– Вы же понимаете, что спринтер стометровку пробежит быстрее, чем десятиборец? Вот и мы хотим быть лучшими в чем-то одном. В онкологии. Мы не будем расширять активность на другие сферы медицины. Простите за смелое сравнение, хотим быть как Anderson Cancer Center (передовой и крупнейший в мире онкоцентр при Техасском университете. – Русфонд).
– Что конкретно сейчас для вас самое важное в онкологии? Какая-то прорывная технология?
– Я не думаю, что в онкологии в скором времени будут критические прорывы. Прорыв – это когда миллионы людей перестают умирать. Так было с вакцинами. С антибиотиками. В онкологии панацеи, скорее всего, не будет. Будут появляться препараты и методы, меняющие правила игры часто очень значимо, но локально. Ведь та же протонная терапия – это просто очень качественная, точная, малотоксичная лучевая терапия.
– А что самое крутое в 12-этажном корпусе рядом с протонным центром?
– Там в основном достаточно известные вещи. Просто рак – заболевание, которое нужно лечить комплексно: терапия, хирургия, облучение. Все это там есть. А принципиально новое – это CAR-T и другие биологически модифицированные клеточные продукты.
Генно-инженерный замок
Клеточные продукты, создаваемые методами генной инженерии, требуют особой чистоты: почти весь второй этаж только что построенного «генно-инженерного корпуса» МИБС отдан под очистительные установки
Русфонд не раз писал про CAR-T – терапию собственными, особым образом переделанными иммунными клетками пациента. Рассказывал, как до 2022 года развивали эту технологию в Национальном медицинском исследовательском центре детской гематологии, онкологии и иммунологии имени Дмитрия Рогачева. У пациента забирают его собственные лимфоциты и меняют геном этих клеток таким образом, что на их поверхности появляется новый рецептор, распознающий нужный вид рака. Генно-модифицированные лимфоциты размножают и вводят пациенту в кровь.
Это сложный многоэтапный процесс.
– Вот здесь будут производиться плазмиды, здесь – вирусы, а здесь – «кары» (CAR-T-клетки, способные распознавать и уничтожать опухоль. – Русфонд), – мимоходом объясняет Столпнер, стремительно ведя нас через вереницу помещений нового корпуса.
По одной этой фразе можно написать книгу. Плазмида – это небольшая ДНК, в которую встраивают тот самый ген, на основе которого в лимфоците «вырастет» нужный рецептор. Особым образом переделанные вирусы – средство доставки генов в клетки. Ну а CAR-T – технология, где все это используется.
– CAR-T будем производить как госпитальное исключение, – объясняет Столпнер. – Это значит, не продаем их сторонним организациям, но можем использовать на нашей клинической базе. А вот вирусы-доставщики хотели бы делать для всей страны.
– CAR-T входит в ВМП-3 (блок высокотехнологичной медицинской помощи, связанный с дорогими и сложными вмешательствами, предоставляемыми за государственный счет в крупных федеральных центрах. – Русфонд). Получите госквоты на такое лечение?
– Давайте сначала не про деньги, а про результат? Мы надеемся в третьем квартале следующего года предъявить первых собственных пациентов, пролеченных с помощью этой технологии. Помните, как было с протонами? Сначала это направление у нас держалось за счет иностранных пациентов, Санкт-Петербурга и благотворительных фондов. Потом подключилась Москва. И только потом мы получили федеральные квоты.
– Протонный корпус вы создавали на западном оборудовании по западным образцам. С CAR-T так же? Или что-то сами исследуете и разрабатываете?
– Это очень молодая технология, первый препарат получил официальное одобрение лишь в 2017-м. Наш R&D (Research and Development, центр научных разработок), вы удивитесь, находится в Витебске. Там начали применять CAR-T в 2019 году. Сейчас вместе с ними работаем с «онкомишенями», которыми в мире занимаются лишь несколько передовых лабораторий.
Мы поднимаемся на второй этаж нового корпус. Внизу видны идущие к зданию еще не закопанные трубы от городской теплоцентрали. У самого здания развилка: часть труб уходит вбок.
– Да, – отвечает мне Столпнер. – Это задел для следующего онкокорпуса. Для очередной двери в будущее. Решили заранее подвести тепло. Что там будет, пока секрет.
Фото Андрея Бока
