Всё против рака
Крупнейший частный онкоцентр займется генной инженерией
Процедурный кабинет для протонной терапии в МИБС
Не только протоны
У Гриши Епифанова рак – лимфома Ходжкина. Его лечили химией, сделали трансплантацию костного мозга. Это помогло, но раковые клетки еще остались: чтобы их уничтожить, необходимо протонное облучение. Оно будет воздействовать на опухоль, не задевая окружающие ткани. Но госквот при таком диагнозе в МИБС нет. Семья Гриши просит о помощи. Фото из архива семьи
Русфонд и МИБС – давние партнеры. Наше сотрудничество началось еще в 2015-м. За прошедшие годы институт помог 188 детям Русфонда на общую сумму почти 486 млн руб. Лечебные и диагностические центры МИБС есть во многих городах, но главным остается комплекс на Глухарской улице в Петербурге. Столпнер называет его музеем будущего. Именно здесь внедряются новые технологии, сюда Русфонд отправляет на лечение детей. Я был здесь в 2018-м, когда только начиналась протонная терапия – метод уничтожения опухолей с помощью бомбардировки протонами.
Это очень важный и действенный метод. Дело в том, что рентгеновские и гамма-лучи, которое чаще всего используются при лучевой терапии, ведут себя не очень удобно для лечения. Они начинают отдавать энергию и повреждать окружающие клетки сразу при попадании в тело. И продолжают свою разрушительную работу на всем пути к опухоли. Протоны работают иначе. Они проникают на определенную глубину, которую можно регулировать, и свою энергию отдают там. Убивают раковые клетки, практически не повреждая по пути здоровые. Это невероятно важно именно для маленьких пациентов.
В 2018-м мне казалось, что на окраине Питера, прямо посреди леса построили чудо, которое спасет всех от рака. Зачем что-то еще? Но на втором этаже протонного корпуса была странная дверь, ведущая в никуда, в пропасть. Это дверь в будущее, сказал мне тогда Столпнер, со временем за ней кое-что появится.
Теперь через эту уже не загадочную дверь попадаешь в новый 12-этажный корпус, тоже целиком посвященный онкологии. А чуть в стороне – самое новое здание: здесь будет лаборатория по производству лекарств с помощью генной инженерии.
Правила игры
Кабинет, из которого идет управление протонной терапией. Справа – оператор. Слева – создатель МИБС Аркадий Столпнер
– Мы не распределяем дивиденды между акционерами, не составляем подробных планов использования прибыли, все средства бросаем в развитие, – объясняет Столпнер. – Часто при этом просто доверяемся моему инстинкту, чутью, основанному на большом опыте и знании технологических новинок. Направляем деньги туда, где, на наш взгляд, они сейчас нужнее всего.
– Ну на себя ведь тоже тратите? Сколько?
– Езжу в отпуск на пару недель. Трачу на образование детей. Личные потребности у меня достаточно ограниченные.
– Что у вас есть? Яхта, самолет?
– Есть дом, который был построен 25 лет назад. Машина у меня всегда Land Cruiser, нынешнему – 13 лет. Есть байдарка за $4 тыс. Самолета нет.
Столпнер – бывший спортсмен-байдарочник. В 1970-х, в студенческие годы, его главным доходом была зарплата мастера спорта международного класса, члена сборной страны. Сейчас, в 68, спорт – обязательная часть жизни хотя бы потому, что дает энергию для всего остального. Принцип развития компании он формулирует по-спортивному:
– Вы же понимаете, что спринтер стометровку пробежит быстрее, чем десятиборец? Вот и мы хотим быть лучшими в чем-то одном. В онкологии. Мы не будем расширять активность на другие сферы медицины. Простите за смелое сравнение, хотим быть как MD Anderson Cancer Center (передовой и крупнейший в мире онкоцентр при Техасском университете. – Русфонд).
– Что конкретно сейчас для вас самое важное в онкологии? Какая-то прорывная технология?
– Я не думаю, что в онкологии в скором времени будут критические прорывы. Прорыв – это когда миллионы людей перестают умирать. Так было с вакцинами. С антибиотиками. В онкологии панацеи, скорее всего, не будет. Будут появляться препараты и методы, меняющие правила игры часто очень значимо, но локально. Ведь та же протонная терапия – это просто очень качественная, точная, малотоксичная лучевая терапия.
– А что самое крутое в 12-этажном корпусе рядом с протонным центром?
– Там в основном достаточно известные вещи. Просто рак – заболевание, которое нужно лечить комплексно: терапия, хирургия, облучение. Все это там есть. А принципиально новое – это CAR-T и другие биологически модифицированные клеточные продукты.
Генно-инженерный замок
Клеточные продукты, создаваемые методами генной инженерии, требуют особой чистоты: почти весь второй этаж только что построенного «генно-инженерного корпуса» МИБС отдан под очистительные установки
Русфонд не раз писал про CAR-T – терапию собственными, особым образом переделанными иммунными клетками пациента. Рассказывал, как до 2022 года развивали эту технологию в Национальном медицинском исследовательском центре детской гематологии, онкологии и иммунологии имени Дмитрия Рогачева. У пациента забирают его собственные лимфоциты и меняют геном этих клеток таким образом, что на их поверхности появляется новый рецептор, распознающий нужный вид рака. Генно-модифицированные лимфоциты размножают и вводят пациенту в кровь.
Это сложный многоэтапный процесс.
– Вот здесь будут производиться плазмиды, здесь – вирусы, а здесь – «кары» (CAR-T-клетки, способные распознавать и уничтожать опухоль. – Русфонд), – мимоходом объясняет Столпнер, стремительно ведя нас через вереницу помещений нового корпуса.
По одной этой фразе можно написать книгу. Плазмида – это небольшая ДНК, в которую встраивают тот самый ген, на основе которого в лимфоците «вырастет» нужный рецептор. Особым образом переделанные вирусы – средство доставки генов в клетки. Ну а CAR-T – технология, где все это используется.
– CAR-T будем производить как госпитальное исключение, – объясняет Столпнер. – Это значит, не продаем их сторонним организациям, но можем использовать на нашей клинической базе. А вот вирусы-доставщики хотели бы делать для всей страны.
– CAR-T входит в ВМП-3 (блок высокотехнологичной медицинской помощи, связанный с дорогими и сложными вмешательствами, предоставляемыми за государственный счет в крупных федеральных центрах. – Русфонд). Получите госквоты на такое лечение?
– Давайте сначала не про деньги, а про результат? Мы надеемся в третьем квартале следующего года предъявить первых собственных пациентов, пролеченных с помощью этой технологии. Помните, как было с протонами? Сначала это направление у нас держалось за счет иностранных пациентов, Санкт-Петербурга и благотворительных фондов. Потом подключилась Москва. И только потом мы получили федеральные квоты.
– Протонный корпус вы создавали на западном оборудовании по западным образцам. С CAR-T так же? Или что-то сами исследуете и разрабатываете?
– Это очень молодая технология, первый препарат получил официальное одобрение лишь в 2017-м. Наш R&D (Research and Development, центр научных разработок), вы удивитесь, находится в Витебске. Там начали применять CAR-T в 2019 году. Сейчас вместе с ними работаем с «онкомишенями», которыми в мире занимаются лишь несколько передовых лабораторий.
Мы поднимаемся на второй этаж нового корпус. Внизу видны идущие к зданию еще не закопанные трубы от городской теплоцентрали. У самого здания развилка: часть труб уходит вбок.
– Да, – отвечает мне Столпнер. – Это задел для следующего онкокорпуса. Для очередной двери в будущее. Решили заранее подвести тепло. Что там будет, пока секрет.
Фото Андрея Бока
Степа Шушаков
Катя Маер
Арина Биктимирова
Илья Бегунов
Рома Абрамов
Алеша Зверев
Кирилл Катков
Рустам Собянин
Ева Баулина
Настя Петрова
Илья Курамшев
Саша Сиянко

